БЕЛЫЙ ТЕКСТ НА ЧЕРНОМ ФОНЕ
ЧЕРНЫЙ ТЕКСТ НА БЕЛОМ ФОНЕ

МИХАИЛ СУХОТИН

ИСКУССТВО ИЗ ПУСТОТЫ

В книге Г. Сапгира "Летящий и спящий" (М., 1997, "НЛО") стихи соседствуют с жанром короткого рассказа. Его проза разная по времени написания, тем не менее очень цельна, так что даже старые рассказы, кажется, вот-вот дадут новые побеги. И это не случайно. Сапгир начинал свой путь в 50-е годы как поэт "лианозовской" группы, предопределившей многое в нашем искусстве вплоть до сегодняшнего дня. А с чего оно для них тогда начиналось? С предельной честности к себе и к читателю-слушателю, такому же, как ты. Ничего лишнего, только то, за что сам отвечаешь, личный речевой опыт. Самое в нем элементарное. Хоть бы и чистый лист бумаги. Хоть бы и то, как каждый из нас слышит тишину. Услышать ее очень важно для Сапгира: "Пустоту не комментирую. Пустота так наполнена, что сама комментарий к себе." Или вот еще: "Пустота заманчива. В нее хочется заглянуть, как с балкона на 22-м этаже — вниз."

Такая попытка "заглянуть вниз" была предпринята в Георгиевском клубе на семинаре критиков Евгении Воробьевой, где темой было объявлено "несуществующее произведение искусства". Разговор о несуществующем и в самом деле осуществился. Причем, с самым живым интересом к его основному предмету — отсутствию. Что же сегодня о нем можно сказать, и какое отношение оно, в самом деле, имеет к искусству, как и вообще к чему бы-то ни было?

Все зависит от того, как мы это отсутствие воспринимаем, что хотим в нем видеть: конец или начало. Если конец, то действительно, тут впору скорее молчать, чем что-то обсуждать. А если начало, то вот, например, стихотворение Ойгена Гомрингера:

schweigen schweigen schweigen

schweigen schweigen schweigen

schweigen                   schweigen

schweigen schweigen schweigen

schweigen schweigen schweigen

schweigen — значит "молчание". Это пустое окно в плотном наборе одного и того же "молчания" — на самом деле оказывается больше, глубже, чем оно кажется с первого взгляда, совсем не пустота, а, наоборот, чреватость речи, провоцирующая наше ожидание любой формы, любого словесного движения. А вот в этом стихотворении того же автора начало поэтической речи уже озвучивается:

baum

baum kind

kind

kind hund

hund

hund haus

haus

haus baum

baum kind hund haus

Это стихотворение построено из простейших слов, каждое из которых стоит в трех возможных позициях: оно предшествует другому, оно выделено "само по себе" и оно следует за предшествующим словом. Оно становится для нас законченным стихотворением в последней строке-обобщении, как бы пробегающей все названное здесь: "дерево ребенок собака дом". Перед нами элементарная структура речи. И если поэзия может держаться на такой структуре, оставаясь при этом самой собой и не нуждаясь ни в усложненной художественности, ни в каких бы то ни было украшениях, то не есть ли та "пустота", на которой она пишется (как музыка, которая, кстати, ведь тоже пишется на "тишине") — самое лучшее испытание для любой художественной системы: ведь она без систем может, а они без нее — нет?..

Эта тишина, как начало, слышится и в стихотворении Сапгира "Голоса" из цикла 60-х годов "Московские мифы":

Вон там убили человека

Вон там убили человека

Вон там убили человека

Внизу - убили человека...,

......................

построенном на повторениях и заканчивающемся вслушиванием:

......................

Что он — кричит или молчит?

Что он — кричит или молчит?

Что он — кричит или молчит?

Что он?— Кричит или молчит?..

Здесь каждая строчка — как бы ее эхо, из нее вырастает и на нее откликается, повторяясь.

В ней, названной "пауза" — весь смысл и внутренний ритм стихотворения "Наша история" И. Холина:

Эволюция

Размножение

Концентрация

Населения,

Проявление

Сознания,

Гармония

Мироздания

Изучения

Изыскания

Облучение

Вымирание

Цепная реакция

Атомный ураган

Пауза

Торжество хаоса

(58 г.)

Или "ничего" задающее всю ситуацию столкновения бытового и государственного, так хорошо узнаваемую в стихотворении Я. Сатуновского, ее, так сказать, воздух:

Громыко сказал:

"местечковый базар"

-Так и сказал?

-Да, так и сказал.

-Он можбыть сострил?

-Да, можбыть сострил.

-А больше он ничего не говорил?

-Нет, больше он ничего не говорил.

(67 г.)

Самым же образцовым у нас примером такой "деятельной пустоты" мне представляется стихотворение Вс. Некрасова:

это что

это что

это всё

это всё

всё и больше ничего

всё и больше ничего

и всё очень хорошо

и всё очень хорошо

Всё.

Здесь "всё" — двоякое. Это и всё как конец, и всё как полнота, совокупность. То есть тут ставится сам вопрос потенциальной активности отсутствия как начала искусства.

Кстати, в картотеках автора еще одного "Это всё", Л. Рубинштейна, пауза становится просто основным структурным элементом, что и подчеркивают встречающиеся в них иногда пустые карточки.

Очень интересна работа Ры Никоновой "Пустота больше и пустота меньше" с разворачиванием и складыванием пополам, вчетверо и т.д. листом бумаги. По-моему, это совсем не так далеко от лианозовцев, как может показаться.

Поэты и критики говорили в клубе о том, как может проявляться эта жизнь тишины, молчания, пустоты. Ведь появление речи, изображения, музыки не отменяет ее, но они от начала до конца в ней развиваются. Фон молчания на полных правах входит в сочинение автора, взаимодействует с ним, как, скажем, белое поле в черно-белой графике. Конечно, эта тема — не новость, она традиционна, просто потому, что речь идет о фундаментальных вещах. Но каждый раз и в свое время она разыгрывается и решается по-своему. Помните рассказ Хармса 37-го года "Голубая тетрадь №10"? Описание рыжего человека, у которого ничего не было. "Так что непонятно, о ком идет речь". Один интересный поэт как-то сказал мне: «речь идет о Будде». Не знаю, может быть. Но по-моему все-таки речь идет об искусстве. Ведь пустота эта — рыжая.

То есть прямо-таки кричащая, разъедающая глаза этой единственной приметой своего существования — рыжиной. "Уж лучше мы о нем не будем больше говорить", но рассказ уже состоялся, буквально вырос у нас на глазах из отказа рассказывать, из сущего ничто. В результате факт искусства произошел совсем в другом, неожиданном плане: получился рассказ о том, как получался (точней, не получался) рассказ.

Можно взять и еще более ранний пример. По сути так же наглядно демонстрирует нам само свое происхождение стихотворение А.К. Толстого "Источник за вишневым садом":

Источник за вишневым садом,

Следы голых девичьих ног,

И тут же оттиснулся рядом

Гвоздями подбитый сапог.

Все тихо на месте их встречи,

Но чует ревниво мой ум

И шепот, и страстные речи,

И ведер расплесканных шум...

(1858 г.)

Две пары следов — примета, из которой вырастает вся ситуация этой сцены, но автор не забыл оговориться: она — его чистый вымысел, все это он только "чует ревниво". На самом деле, может быть, были и не страстные речи под шум ведер, а пощечина и выстрел из ружья, а скорее всего, и вообще ничего особенного не было. Так что стихотворение это, конечно, о том, как делается искусство, о "чующем уме", причем, — и здесь это кажется неслучайным, — чующем в тишине. Кажется, что это "тихо" Толстого подразумевает как бы большую лакуну, огромное многоточие, уложенное вслед за ним ровными строчками, одна за другой, и втягивающее в сам состав этой вещи кроме авторского, еще и читательские ожидания, вымыслы и догадки. Во всяком случае, так она может мыслиться сегодня, потому что у нас есть, например, такие стихи, как "Взрыв!//....//....//....//....//....//....//Жив!?!" Сапгира. И кажется еще, что у Толстого уже все было готово для "Взрыва".

Классический пример "открытия пространства речи и одновременно — пространства неизреченного молчания" был рассмотрен А. Журавлевой в статье "О стихотворении Тютчева "Silentium." (Вс. Некрасов, А. Журавлева. "Пакет", 1996 г.) : споря с пушкинским каноном, Тютчев в этом стихотворении "произнес слово о молчании, слово выражающее, даже изображающее молчание...Чем сгущеннее, плотнее ядра-двустишия, чем более они замкнуты и разобщены, тем явственней заявляет о себе это пространство молчания, порождающее их, как сильнее активизируется фон, когда четче контур и плотнее краска в живописи". Если же сравнивать с живописью стихотворение Толстого, то прежде всего вспоминаются те работы Магритта, цель которых - подчеркнув иллюзорность изображаемого на картине пространства, вывести зрителя (читателя) в ее собственное реальное измерение - пространство картины как объекта.

А у Сапгира есть и чисто "мимические" стихи, составленные из одних знаков препинания — немые фразы. А как с этим быть? Или их нет? Или, может быть — это не "произведения"? Что же тогда?

Я думаю, "несуществующее произведение искусства" безусловно существует. Просто оно существует в замысле или, (что еще лучше) — в процессе. Когда замысел еще не "отменен", и в то же время что-то уже начало получаться, воплощаясь. Можно ли видеть во всей этой динамике, "конвекции", нечто общее, устойчиво-образцовое? И разве этот процесс не есть воплощение произведения? Того самого, которого "нет". Вопрос в том — можно ли и на каких основаниях приравнивать к произведению его замысел? Я, по крайней мере, уверен, что никакое произведение не отменяет своего замысла, поскольку и то, и другое складывается в единый процесс, их сопоставление всегда интересно автору, и это общий закон любого творчества.

ЭТО СОЧИНЕНИЕ

— это сочинение

— это сочинение написано настолько общими для всех словами, что, кажется, его бы мог написать каждый

— это сочинение написано слева направо и сверху вниз

— в настоящий момент это сочинение находится в процессе сочинения

— содержание этого сочинения является собственностью автора едва ли не в такой же степени, как и любого читателя

— форма этого сочинения абсолютно адекватна его содержанию

— все в этом сочинении только так, как могло быть, и ничего в нем не могло быть, что не так, так как, если б могло быть, то было б

— бывало глянешь, а этого сочинения как бы и нет

— что до чтения этого сочинения, то оно уже началось, и, может быть, гораздо раньше, чем Вы заметили

---- это сочинение иногда читается, иногда поется, но всегда подразумевается

— если бы не это сочинение, автор, вероятно, давно бы уже был ТАМ

— это сочинение — далеко не единственное, написанное автором в такой манере

— в ряду сходных по духу произведений это сочинение занимает совершенно исключительное положение

— это сочинение вызвано к жизни размышлением над стихотворением О.Э. Мандельштама "Меня преследуют две-три случайных фразы"

— это сочинение рассчитано на максимально критически настроенного читателя

— это сочинение не имеет ничего общего с:

папарАрампарАрам отчизне

папарАрампарАрарам груз

папарАрампарАрарам жизни

папарАрампарАрарам вкус

— это сочинение не допускает и мысли о:

таратАратарАдаратА человек

таратАратарАдаратАра доныне

таратАратарАдаратАдара снег

таратАратарАдаратАра чужбине

— если это сочинение и напомнит Вам:

найнанИрананИранайнАйнайнанИра люблю

найнанИрананИранайнАйнайнанИнара плечи

найнанИрананИранайнАйнайнанИ протрублю

найнанИрананИранайнАйнайнанИнара речи —

не удивляйтесь: это Вам только показалось

— генезис, эволюция, морфология — все это как бы отступает на второй план перед самим фактом существования этого сочинения

— в настоящий момент это сочинение находится в процессе сочинения

***

ИНТЕРВЬЮ С Э.В. БУЛАТОВЫМ (Михаил Сухотин беседовал с Эриком Булатовым 07.03.07)

МИХАИЛ СУХОТИН. ЦИТАТА В ПЕЙЗАЖЕ (об эффекте «усиления контекста» в 4 работах Э.В.Булатова)

МИХАИЛ СУХОТИН. ВНУТРЕННЯЯ РЕЧЬ КАК КРИТЕРИЙ ПОЭТИЧЕСКОЙ ФОРМЫ

МИХАИЛ СУХОТИН. К РАЗГОВОРУ В МАЛАХОВКЕ В 95 ГОДУ

Михаил Сухотин. «ДЕТСКОЕ-ВЗРОСЛОЕ» В РАННИХ СТИХАХ ВС. НЕКРАСОВА

МИХАИЛ СУХОТИН. КОНКРЕТ-ПОЭЗИЯ И СТИХИ ВСЕВОЛОДА НЕКРАСОВА

Всеволод Некрасов

Всеволод Некрасов. Концепт как авангард авангарда

МОСКОВСКИЙ КОНЦЕПТУАЛИЗМ

на главную страницу сайта Сергея Летова

Контакт